Крушение и раскаяние несостоявшегося «сверхчеловека» Р.Р.Р.: заметки о спектакле Русского театра «Преступление и наказание»

Смотреть этот спектакль – все равно, что перечитывать роман Достоевского при колеблющемся свете свечи. Набегающая тьма скрывает целые главы, уводит во тьму часть персонажей многонаселенного романа, отрезает сюжетные линии. Но нити, тянущиеся со сцены к зрителям, прочны, а художественный язык спектакля при кажущейся простоте богат и выразителен. Царящая на сцене на протяжении большей части спектакля темнота рождается из душевного мрака, который опутал студента Родиона Романовича Раскольникова до начала спектакля.

Борис Тух, boris.tuch@tallinnlv.ee Мы помним, как Раскольников прилаживал топор в пришитую к изнанке поношенного пальто петлю, как прошагал 730 шагов от своего дома до дома старухи-процентщицы Алены Ивановны, как убивал. Это – преддверие к основным событиям, та часть, которая, если снять сегодня еще один фильм по «Преступлению…», должна идти на титрах; главное – что происходит после преступления. Великий роман дает очень многие и очень разные возможности для интерпретаций на сцене. Каждый его персонаж – отдельный художественный мир, сжигаемый страстями и противоречиями. Вместе их голоса составляют ту полифонию, которую выстраивал Достоевский, но едва ли не каждый заслуживает своей сольной партии. Вспомним хотя бы «К.И» из «Преступления…» — блестящий моноспектакль Камы Гинкаса с Оксаной Мысиной – Катериной Ивановной. Или моноспектакль Вячеслава Рыбникова о Семене Захарыче (Мармеладове). Но конструкция романа также позволяет безболезненно изымать периферийных персонажей – при условии, что остальные будут яркими и убедительными. В постановке Игоря Лысова полифония Достоевского сыграна в камерном формате, но с симфоническими масштабом и мощью. Здесь нет Лужина, Лебезятникова, Разумихина, Заметова и т.д, зато все оставшиеся роли, весь актерский ансамбль, занятый в спектакле, удивительны! Вплоть до появляющихся в финале на минуту или даже меньше, чем на минуту, Екатерины Егоровой (Алена Ивановна) и Лилии Шинкаревой (Елизавета) – призраков, которые преследуют Раскольникова, терзают его мятущуюся совесть – и в конце отпускают… Очарованный идеей Сценография Изабеллы Козицкой создает концентрированный образ Петербурга Достоевского – стиснутое пространство, ржавая дверь, за которой может находиться только очень бедное и неухоженное жилье; громоздящиеся друг на друга «ярусы». На заднем плане сгорбившаяся над швейной машинкой Катерина Ивановна. На переднем – длинный стол — за ним будут справлять поминки по Мармеладову, такому жалкому и совершенно «достоевскому» у Сергея Черкасова; публика первого ряда оказывается за этим столом, она почти участница действа. Впрочем, спектакль втягивает в себя, как в водоворот, любого, в ком еще сохранились душа и эстетическое чувство. В кромешной тьме, при свете двух свечей Раскольников (Виктор Марвин) и Порфирий Петрович (Дмитрий Косяков) сталкиваются там, где произошло убийство (преступника тянет на место преступления). Диалог Раскольникова и Порфирия Петровича заявлен в самом начале и будет проложен как магистраль сквозь весь спектакль – чтобы высветить и опровергнуть теорию, пленником которой стал Родион Романович. В первом их диалоге Раскольников оберегает свой внутренний мир от вторжения, старается отделаться от Порфирия Петровича, лжет ему, говоря, что верит в Бога, верит буквально в воскрешение Лазаря и т.д. Но – и это Марвин показывает очень наглядно — Раскольникова тревожит, что Порфирий нашел в его статье, оправдывающей наполеонов, признающей за ними особые права, больше, чем решался сказать Раскольников. Скрывал, но проговорился. Мы все глядим в Наполеоны? А может – в Петрушки Верховенские? Тварь я дрожащая или право имею? Эти слова помнят все, даже те, кто не читал роман. Право быть сверхчеловеком, т.е. решать, кому на земле быть, а кому не быть. Право переступить через себя, через совесть, через человечность. Началось с романтичного увлечения гигантской фигурой Наполеона. Развенчанной Пушкиным. В юности его пленял: сей муж судьбы, сей странник бранный, пред кем унизились цари… В зрелости поэт видит опасность этой фигуры как примера для подражания. Мы все глядим в Наполеоны,

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно... Потому что логическое завершение этой цепочки: Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью. (Адольф Гитлер.) Достоевскимй уловил носящиеся в воздухе соблазны сверхчеловечества и пока еще смутный образ сверхчеловека — и в трех великих романах бил в одну точку, рисуя опасность этих идей и этих людей. Несостоявшийся, сломленный преследующими его угрызениями совести и кровавыми призраками, сверхчеловек (?) Раскольников. Блистательный Ставрогин, в конце концов рухнувший под неподъемной тяжестью своих притязаний, а рядом – Петрушка Верховенский, не знающий сомнений, давно освободившийся от химеры – его время впереди, и когда оно настанет, мир содрогнется. И – итог – разрыв теории и практики: мыслящий грандиозными категориями Иван Карамазов и претворяющий его красивую и вроде бы гуманную идею в пошлую и кровавую практику ничтожество Смердяков. (Дистанция от ничтожества до übermensch’a слишком коротка!) Противостояние Лысов настолько глубоко погружен в мир Достоевского, что интуитивно – кажется это или так и есть? –выстраивает мизансцену, вроде бы проходную, но невероятно важную для всего спектакля: Порфирий Петрович наверху, над сценической площадкой, играет в шахматы с Свидригайловым (Александр Окунев). Свидригайлову оставлено в спектакле очень небольшое пространство, только две важные сцены, подслушивание разговора Раскольникова с Соней, объяснение с Авдотьей Романовной. Но в этом спектакле нет неважных образов и нет не то чтобы слабых, а даже и средних актерских работ. Свидригайлова обычно играли демоническим воплощением безудержного и обаятельного Зла, фигурой титанического масштаба (гениальная роль Владимирв Высоцкого в спектакле Юрия Любимова; великолепный, чувственный и необузданный Свидригайлов Райна Симмуля в постановке Эльмо Нюганена). Здесь это довольно заурядный господин средних лет, еще один неудавшийся кандидат в сверхчеловеки; измельчавший и опошлившийся Арбенин из лермонтовского «Маскарада», даже «факты биографии» совпадают: тоже был карточным шулером, тоже отравил жену (правда, в отличие от Арбенина, безнаказанно) — романтический демон опустился до «реалистического» мелкого беса. Шахматная партия Порфирия с Свидригайловым – игра, ставка в которой душа человека (Раскольникова). Но если Свидригайлов – мелкий бес, то кто Порфирий Петрович? Не тревожьте тень Гёте, уверяя, что Порфирий и есть часть той силы, что без числа творит добро, желая вечно зла. Порфирий в совершенно грандиозном исполнении Дмитрия Косякова может быть кем угодно, только не инфернальной фигурой. Уж скорее – отправленным на землю ангелом, которого, чтобы он не выделялся среди людей, наделили геморроем, нервностью, занудством, въедливостью. (Хотя и это – натяжка!) Порфирий Петрович – самый загадочный образ в романе и в спектакле; разгадать загадку его прошлого, понять, почему он говорит о себе «Я человек конченный», невозможно. Да и не нужно. Важно то, что делает Порфирий Петрович в настоящем времени, как он ведет Раскольникова не к признательным показаниям, а к искреннему раскаянию. Ломает его способность к сопротивлению, проникает под кожу – и смятение в душе Раскольникова растет, тонкий и безжалостный луч света рассекает тьму. Раскольников сопротивляется безжалостной логике, отбивается, он еще далек от окончательного перелома (в романе вообще приходит к нему только на каторге). Но уже утратил веру в свою соблазнительную теорию – и в диалоге с такой трогательной Соней (Юлия Зозуля) уже слаб он, а сильна – чистотой души – Соня. …Знаменитую реплику «Да вы и убили» Порфирий Петрович – Косяков произносит очень буднично: мол, это настолько ясно, что даже говорить неловко, жаль, что приходится… Совесть и есть твой бог Вокруг магистральной линии в спектакле выстроено несколько побочных, но не менее ярких. Одна из сильнейших сцен – поминки по Мармеладову, перерастающие в настоящий скандал по-Достоевскому, без которого классик не мог обойтись. Потрясающе органичная Амалия Людвиговна (Елена Тарасенко) и просто фантастическая Катерина Ивановна (Анна Сергеева) – роль, выстроенная на поразительном контрасте смешного, нелепого, жалкого – и подлинной трагедии; безумие Катерины Ивановны здесь в очень большой степени сродни безумию Офелии. Катерина Ивановна мечет на стол тарелки, ставит их перед зрителями первого ряда, кладет на них блины – (запах свежего теста чувствуется и в последних рядах); публика вовлечена в скандал, испытывает то желание рассмеяться, то неловкость, то боль и сострадание… Ненадолго появляются на сцене и мать Раскольникова Пульхерия Ивановна (Елена Яковлева), и сестра Авдотья Романовна (Наталья Мурина), но… не бывает маленьких ролей, учил Станиславский. Весь ансамбль очень хорош. После того, как закончился первый акт (я был на спектакле 1 февраля, в зале преобладали молодые зрители), публика некоторое время сидела молча, не решаясь подняться с мест. Такая же пауза возникла и когда спектакль закончился. Зал переживал и осмысливал увиденное. И только после этого зааплодировал… Он аплодировал спектаклю, в котором герой проходил тяжкий путь познания мира и себя. От отрицания догмы, что Бог есть совесть, до понимания очень важной для человека людей конфессии, включая атеистов или агностиков, что совесть и есть твой Бог. Спектакль завершился возвращением героя туда, откуда начались его преступление и раскаяние. Дверь дома Алены Ивановны одновременно была и дверью полицейского участка, куда приходил с признанием Раскольников. И появившиеся в этот момент тени убитых женщин были преследовавшими Раскольникова призраками, которые отпускали его на свободу, чтобы он по доброй воле взошел на свою Голгофу – не ради спасения. Ради искупления.

http://rus.err.ee/260388/v-voskresene-v-russkom-teatre-sostoitsja-premera-spektaklja-fjurer-prikazhi