Виктор Рыжаков, который всегда стремится к совершенству: интервью с посетившим Таллинн режиссером

Художественного руководителя Центра им. Вс. Мейерхольда, создателя труппы «Июль-ансамбль» и просто прекрасного режиссера Виктора Рыжакова в Таллинн привели три причины.

Борис Тух, boris.tuch@tallinnlv.ee Услышать голоса прозаиков ПРИЧИНА ПЕРВАЯ. Режиссерская лаборатория. Четыре молодых режиссера – Елена Ненашева, Тимур Шарафутдинов, Павел Данилов и Никита Бетехтин с актерами Русского театра меньше, чем за неделю, подготовили эскизы по произведениям современных русских прозаиков – Ольги Славниковой, Владимира Сорокина, Захара Прилепина и Виктора Пелевина. В этих кратких спектаклях проза «заиграла» новыми – а может, просто ускользающими при чтении – красками; при переводе на театральный язык в ней обнажилась не замеченная прежде глубина, многоплановость. Один из этих эскизов – по роману Пелевина «Омон Ра» (режиссер Никита Бетехтин) взят за основу будущего спектакля Русского театра. КОММЕНТАРИЙ ВИКТОРА РЫЖАКОВА: Это магистерская группа, у них последний год обучения, мы достаточно много ездили по фестивалям, по лабораториям, у них уже немаленький опыт, и помимо того, что они ставят свои спектакли, мы занимаемся лабораторной работой; я попытался погрузить их в это пространство и дать возможность понять, что лаборатория – это прежде всего для них серьезное развитие. Когда не нужно никого удивлять, а нужно за неделю попытаться открыть для себя какой-то смысл во всей этой литературе выбранной. И самое главное – в коммуникации с театром, с конкретным театром, в конкретном городе, в конкретное время соединить это пространство текста с сегодняшним днем. Как говорил Станиславский: здесь, сейчас, сегодня произносится этот текст, и это самое важное: почувствовать время. Услышать автора. Открыть его сегодня. Вот такая у нас задача была поставлена перед режиссерами. Не навязать некую свою интерпретацию, а вместе с театром, с командой актеров разглядеть в этой литературе, почему она востребована сегодня. Мы проходим этот путь вместе ПРИЧИНА ВТОРАЯ. В рамках офф-программы «Золотой Маски в Эстонии» молодой «Июль-ансамбль» показал два прекрасных музыкальных спектакля: «Несовременный концерт» и «Современный концерт».

— Виктор, скажите, кому принадлежала идея создать новую театральную труппу? — Это же всегда в воздухе носится. Нет людей, которые не мечтают об этом. И, как говорил недавно ушедший из жизни Вячеслав Кокорин, который много внимания уделял педагогике, отношение к любой своей группе студенческой – это отношение как к модели театра. Не бывает так просто: мы обучаем. Я бы не употреблял это слово. Мы проходим этот путь вместе, и через какое-то время становится понятно: их ли эта история или нет. Поэтому в последнее время в Школе-студии МХАТ родилось три мастерских. Это 7-я студия Кирилла Серебренникова, 8-я студия Дмитрия Брусникина – и нам уже было невозможно от этого уйти. Но это не простой путь. Это произошло по большому счету случайно. Не было больших выступлений, премьер; два первых своих спектакля мы показали на фестивале в Париже. Есть такой сумасшедший французский театральный продюсер Патрик Сомье, который увидел репетицию нашего «Несовременного концерта» и сказал: «Я хочу показать это в Париже». – Я: «Ну как это? Ведь спектакля еще нет!». – «Так сделайте его!» – сказал Сомье. Это оказался достаточно серьезный фестиваль; в афише с российской стороны были мы и Лев Додин с «Вишневым садом» и «Гаудеамусом». Впервые молодые артисты выходили к зрителю – и на таком уровне! Мы четыре дня подряд играли спектакли, устраивали встречи со зрителями, давали интервью, автографы. В общем, это был успех. Теперь у них есть прививка успеха. После этого фестиваля мы много ездили в разные города, были и в Будапеште, и в Дубровнике, а Россию проехали всю – от Калининграда до Владивостока. — В Хабаровске, откуда вы родом, тоже были? — Конечно! — Ваши земляки, наверно, гордятся вами? — Я про это не думал. Для меня главным было, чтобы мама была рада и счастлива. Мне важно было, чтобы – ученическая привычка! – все, что я делал, я делал бы хорошо, и чтобы мама радовалась. Я всегда думал о ней. И помнил: она огорчится, если что-то будет не так. И не позволял себе расслабляться. Экспедиции за жизненной правдой — Я помню, когда вы ставили в Таллинне с молодыми актерами Эстонского театра драмы «Игры на заднем дворе», про ребят, которые совершили преступление, вы возили артистов в колонию для несовершеннолетних. В «Несовременном концерте» как бы выполнены задания на наблюдение, но получилось значительно больше. Глубокий поклон тем, кого мы – к сожалению – называем уходящей натурой. Это вообще ваш метод: окунать молодых актеров в жизнь? — Я называю это экспедициями. Когда я ставил с артистами Александринского театра «Оптимистическую трагедию», мы тоже совершили некое паломничество в морскую среду. Мы прожили в Кронштадте на настоящем корабле, с военными моряками, выполняли все нормативы и команды. Мне кажется, чтобы говорить о чем-то, нужно а) понимать предмет и б) к этому прикоснуться хоть раз в жизни, потому что нет ничего большего для актерской фантазии и природы, которая отдаст в десять раз больше, если пощупает это своими руками. Без этого невозможно и даже как-то неинтересно. Дело не в том, чтобы овладеть той профессией до конца, за краткий срок это невозможно, но быть посвященным в какие-то очень важные ритуалы. Услышать, чем пахнет этот мир: морской, особенный, невероятный! Вообще все, что касается мужской, воинской службы – достаточно закрытый ото всех мир, а флот – тем более. На флоте существует еще красота ритуала. И надо это увидеть. Эту особую гордость, этих людей, которые ходят в море. Это особенные люди. — Для вас опыт постановки советской классики, рассказывавшей о гражданской войне – «Сорок первый» Лавренева, «Оптимистическая…» Вишневского – заключался в желании нащупать связь времен? — Мне кажется, единственное, что мы можем сделать, это связать времена. Человек остается человеком; меняются декорации нашей жизни, меняется урбанистическое пространство мира, в котором мы живем, девайсы становятся все более сложными, изощренными, а человек остается таким же. Другой вопрос: помогает ему этот мир или нет? Или, наоборот, порабощает? Подменяет его. Человек отчасти превращается в такой механизм бездушный, потому что очень много информации, и с ней не справиться. Человек забывает ходить босиком по земле, слушать тишину. Мы не способны позволить себе отказаться от интернета, это же только в страшном сне может привидеться: что будет, если вдруг отключат связь. Мы не просто станем беспомощными, а даже впадем в панику. Потому что не умеем жить самостоятельно. Вот насколько мы зависимы! Кто-то может говорить: «Я свободный человек, я ни от чего не завишу», но это иллюзия. Главное, никто не понимает, насколько мы зависимы. И любая экспедиция, хотя бы на несколько дней, возвращает нас в реальность. Когда мы отправились в экспедицию на корабль, я велел все мобильные телефоны сложить в отдельный ящик и запереть, чтобы хотя на время все были бы разлучены с этой интернет-реальностью. Когда убивают, не стреляя — Гражданская война, о которой вы поставили два спектакля, все-таки ситуация не рутинная, а экстремальная. На человека постоянно давит атмосферный столб всей той несвободы, о которой вы говорите, но он этого не ощущает. А в экстремальные моменты у этого столба вдруг обнаруживаются острые края, напоровшись на которые, можно погибнуть. Люди в таких ситуациях меняются? — Сейчас не обязательно стрелять в человека, чтобы убить его. Убивают, не стреляя. Мы все ввергнуты в беспрерывную человеческую бойню. Достаточно высказать свое равнодушие – и тем самым поддержать беззаконие и безнравственность. Стоит только расслабиться – и ты увидишь, что тебя использовали в качестве оружия. Мы живем в очень непростом мире, где поступки расходятся со словами, а слово совершенно не равно слову. И театр – великое место, где мы уходим от невыносимой реальности, в которой существуем. — «Оптимистическая…» тоже была заявлена как концерт? — Это жанр, который родился в процессе наших репетиций и проб. Я не стал протестовать. Я понял, наверно, что у меня такой период: в театральном преломлении каждый раз рождается какой-то жанр, который связан с музыкальным участием. Я понимаю, что это не просто так, потому что в культурном музыкальном коде можно передать больше информации, чем в слове; музыка присутствует в нашей жизни даже больше, чем мы думаем. И одного музыкального знака, одной интонации, достаточно, чтобы выразить большую временную дистанцию. — Если зритель настроен на вашу волну. — Конечно. Это какие-то культурные коды, которые дают возможность работать со временем. — Я читал несколько рецензий на «Оптимистическую…», и они произвели на меня странное впечатление. Как будто кто-то воткнул палку в муравейник, и муравьи испытали шок: забегали, зашевелились, почувствовали какое-то неудобство, сами не понимая, откуда оно идет. — Большинство людей не знают, как к увиденному относиться, им проще писать, не поняв, зато высокомерно, все раскладывая по полочкам. Мне просто жалко людей, которые из-за своего высокомерия обделяют себя возможностью о чем-то подумать, что-то понять по-другому. Это вопрос коммуникации. Остановиться? Нельзя! — Когда-то вы открыли для зрителя прекрасного драматурга Ивана Вырыпаева. До сих пор не могу забыть «Кислород» и «Бытие №2», которые видел на фестивалях в Польше. Недавно вы снова вернулись к Вырыпаеву? — Вы имеете в виду Dreamworks? Это уже довольно старая работа, весна 2015 года. А сегодня я работаю – 30 ноября должна быть премьера новой пьесы «Солнечная линия» в Центре Мейерхольда. Играют Андрей Бурковский и Юлия Пересильд. — А в Dreamworks у вас играл Паша Ворожцов, ваш бывший студент из той таллиннской группы, которая готовилась для Русского театра? — Да, и приходя в этот театр, я сразу его вспоминаю, и тут тоже есть свои коды, связанные с моими отношениями с теми ребятами и нашими поездками в Таллинн… С общением с этой страной, с этим городом, с этим театром. ПРИЧИНА ТРЕТЬЯ. В 2019 году Виктор Рыжаков поставит спектакль в Русском театре. — Вы уже нашли пьесу для постановки в Русском театре? — Нет, все еще впереди. Все в поиске. — То, что вы, мхатовец, руководите Центром Мейерхольда, накладывает на вас какие-то эстетические обязательства? — Эстетические? Конечно, нет. Человеческие накладывает, потому что это центр, созданный для поддержки и развития режиссерской профессии; для меня – некое наследство от Валерия Владимировича Фокина, который много лет вел режиссерскую магистратуру в Центре Мейерхольда. И следующей весной у меня будет там четвертый выпуск, это очень серьезный образовательный процесс. — Как вы все успеваете? — Мне кажется, не успеваю. И самое большое желание – остановиться. А нельзя! — Помните, в «Пиквикском клубе» лошадь, которую не выпрягали из кэба, потому что если ее выпрячь, то она ляжет и уже не захочет вставать? — Но я думаю, что как раз такие поездки дают возможность какие-то вещи осмыслить по-новому – и избежать желания лечь и не вставать!

http://rus.err.ee/636084/viktor-ryzhakov-sobiraetsja-postavit-spektakl-v-russkom-teatre-v-marte-2019-goda
Powered by Zmei Framework