Борис Тух о постановке Юрия Муравицкого: А вы учитесь не смотреть, но видеть…

 

Борис Тух
 

Российский режиссер Юрий Муравицкий, лауреат «Золотой Маски», поставил в Русском театре спектакль по пьесе польского драматурга Павла Демирского «Не удивляйся, когда придут поджигать твой дом». Спектакль предназначен главным образом для нарвского филиала Vaba Lava: ему необходимо, чтобы между сценой и залом возникало сцепление, чтобы увиденное резонировало с личным опытом зрителя; в противном случае остается опасность непонимания. Как формы, театрального языка, выбранного постановщиком, так и мессиджа, который вложен в спектакль.
Начну с того, что безусловно понравилось:

- хореография Ольги Привис;

- все актеры: Карин Ламсон, Алина Кармазина, Татьяна Космынина (Наталья Дымченко в тот вечер не играла), Даниил Зандберг, Сергей Фурманюк, Александр Домовой, Игорь Рогачев, Иван Алексеев. В течение всего спектакля (жанр которого постановщик определил как «техно-драма») они находятся в непрерывном движении, но дело не только в этом, а (главное!) в том, что форма и стилистика постановки требуют от исполнителей отречения от привычного театрального языка, раствориться в пространстве, которое не терпит личностей. Это не значит, что актеры похожи друг на друга, как две капли воды. Напротив, каждый персонаж индивидуализирован, но – за редкими исключениями – это индивидуальность не человека, а составной части механизма: ведь детали бывают очень разными, у каждой свое назначение. Различия маркированы цветом комбинезонов, в которые облачены исполнители (художник по костюмам Калле Аасамяэ);

- позиция автора и театра; она будоражит душу, вызывает резкое неприятие господствующей во всех странах бывшего восточного блока полной обесцененности человека. В пьесе Демирского человек – всего лишь деталь поточной линии сборки холодильников.

Сборка машины дороже зачатия//Жизнь человека дешевле чулок, – писал почти 200 лет назад романтик лорд Байрон.

А 90 лет назад насмешливый циник Бертольт Брехт устами самого яркого своего героя, бандита Мэкки-Ножа, утверждал: Убийство человека – пустяк по сравнению с использованием его в качестве наемной рабочей силы.
Вот за Брехта мы сейчас и ухватимся.

 

Больший брехтианец, чем сам Брехт

Юрий Муравицкий убежден, что на Демирского очень сильно повлиял Брехт – и как человек безусловно левых взглядов, и как теоретик театра. Режиссер заостряет зрительское внимание на брехтовских формальных приемах: высвечивающихся на экране текстов, которые должны впиваться в сознание зрителя, и обозначениях присутствующих в данный момент на сцене персонажей. (Имен ни у кого нет, только места в структуре постановки: Она, Сестра, Адвокат, Уборщик, Рабочий, Польский управляющий, Итальянский управляющий, Директор).

Брехт настаивал, что созданный им эпический театр адресуется не к чувству зрителя, а к его сознанию. Он отвергал иллюзию подлинности происходящего на сцене: если актёр вживается в образ, а зритель — в чувства персонажа, ставит себя на его место, отождествляет себя с ним (ведь когда мы смотрим «Гамлета», все мы, пока длится спектакль, Гамлеты). А по Брехту это лишает публику возможности критически оценивать общество; в театре Брехта публика должна не сострадать герою (в данном случае – сыгранной Карин Ламсон героине, обозначенной как Она, чей муж погиб на производстве), а возмущаться социальной несправедливостью.

… А вы учитесь не смотреть, но видеть, - звучало в финале антинацистской «Карьеры Артуро Уи».

Я когда-то видел эту вещь в БДТ, в постановке поляка Эрвина Аксера и прекрасно помню монолог:

…И разжигать святое пламя гнева,

Хоть человечество и было радо,

Отправить этих извергов налево,

Еще плодоносить способно чрево,

Которое вынашивало гада.


Каково же было мое удивление, когда, заглянув на всякий случай в интернет, обнаружил, что вторая строка звучит иначе. И намного слабее: учитесь не болтать, а ненавидеть.

Осторожную поправку можно объяснить разве что так: разжигать святое пламя гнева звучит едва ли не как призыв к революции, а революциями мы сыты по горло и знаем , что это очень плачевный опыт: разгул страстей, хаос, нищета…

Cледуя Брехту, Муравицкий решает пьесу в рациональной, отстраненно холодной манере. Судя по тому, как реагировали зрители в Таллинне (после спектакля прошло обсуждение на публике), не всем приемлем этот стиль. Кому-то постановка показалась слишком мрачной; кто-то искал красоту и не нашел.. (В Большом театре нам всегда делают красиво, иронизировал в таких случаях Маяковский. И в самом деле! Ищете красоту? Идите в оперу!)

Для кого-то Она была недостаточно героичной. Но ведь Демирский рисует не героиню, а обыкновенную, очень молодую, женщину; ее муж погиб из-за того, что на заводе, стремясь повысить производительность труда, отключили блокировку, и мужчину расплющило прессом. Она осталась без средств к существованию; пытается добиться компенсации – безуспешно. Сознательного борца из нее не получится, девушка уехала бы из этого депрессивного (как наше Ида-Вирумаа) городка, хоть в Италию, да кому она там нужна?

Важно здесь показать трагедию рядового обывателя из депрессивного региона.

И вызвать в публике протест.

Может быть в Нарве мессидж постановки воспримут более лично, соединив с увиденным собственный опыт и собственную боль, нежели в Таллинне?

Если между посылом, брошенным в зал, и публикой не встанет непривычность формы.

Филиал Vaba Lava в Нарве – акция столь же многообещающая, сколь и спорная. Вообще во всем, что творится в последнее время в Нарве, много показухи. Временный (на месяц) перенос туда главного руководящего кресла – показуха в чистом виде, больше ничего. Есть какое-то несоответствие и в том, что, с помпой открыв Vaba Lava, инициаторы как-то пропустили мимо своего внимания то, что в Нарве есть два театральных коллектива, которые на международных фестивалях берут призы и приносят Эстонии славу: «Ильмарине» и Giraffe Royal. Уж они-то заслуживают места в афише нарвской «Свободной сцены».

Но сделанная специально для Нарвы постановка Русского театра как минимум дает понять горожанам, что есть искусство, бескомпромиссно и смело говорящее о язвах сегодняшнего социума.

Хотя спектакль получился у Муравицкого слишком монотонным. Несмотря на великолепный пластический рисунок. Понятно, что жизнь в таком городе монотонна, а уж работа на конвейере тем более, но передавать монотонность через монотонность – не выход: лучшие эпизоды спектакля как раз те, в которых артисты выходят из заданного однообразного ритма и идут на прямой контакт с залом.

И –надо ли слишком доверять теории Брехта? В теории он исключал сопереживание, а на практике то и дело нарушал собственные умозрительные построения. В его последней большой пьесе «Кавказский меловой круг» есть два персонажа, которым зритель сопереживает на всю катушку. Героически стойкая девушка Груше Вачнадзе и человек из народа Аздак, неожиданно для себя самого ставший судьей. Он судит не по законам, а по понятиям, и его понятия куда справедливее и гуманнее законов!

Присуждал он все голодным,

Беднякам, себе подобным,

И скреплял печатью каждый шаг,

Под шумок разбойным сбродом

Вознесенный над народом

И неправедный и праведный Аздак

Если рушится человек
Спектакли по таким бескомпромиссным и социально-критическим пьесам я видел на многих фестивалях в Восточной Европе.С начала нашего тысячелетия там вошел в силу театр, который не боится говорить в лицо публике, что хотя коммунизм, т.е.социализм с нечеловеческим лицом, конечно, был плох — в первую очередь своей тоталитарной сущностью и полной несвободой, тот строй, который возник на обломках самовла¬стья в Восточной Европе, капитализм с нечеловеческим лицом, почему-то тоже оказался достаточно сво¬лочным. И человек в нем точно так же обесценен.

На фестивале в маленьком очаровательном польском городе Торуни театр из Новой Гуты, играл пьесу тогда еще совсем молодого Павла Демирского FROM POLAND WITH LOVE. Пьеса «чернушная» донельзя: предмет ее служит безрадостная жизнь пролетарского края, очень похожего на наше Ида-Вирумаа.

Характерно, что польские критики из этого благополучного буржуазного города чуть не растерзали режиссера Петра Валигурского. Упрекали его не в художественных просчетах. Просто – увиденное было против шерсти. Нова Гута — рабочий район Кракова, публика здесь самая простая, театр - плоть от плоти этой публики; он не ставит себе высоких эстетических целей, он всего-навсего держит зеркало перед земляками — и земляки, почесываясь, говорят: «А ведь похоже, мать их так!» Но критики не хотели сознаваться, что похоже. Бритоголовый, смахивающий на левого политика-экстремиста, Валигурский, кажется, не очень понимал, что не нравится участникам дискуссии. Или не хотел понимать. Легко понять, за что его невзлюбили…

Аналогичный прием получила и «Святая Иоанна скотобоен» Брехта в постановке барселонского театра Lüure (режиссер Алекс Ригола. Полякам, очевидно, настолько надоел коммунизм, что критики единым фронтом выступили в защиту капитализма, с которым так жестоко обошелся сеньор Ригола. Испанец (точнее, карта¬олонец) Ригола слушал критику с ироническим выражением лица и спокойно отбивал атаки. И в самом деле — стоит ли любить капитализм в Восточной-то Европе, где его строят бывшие парторги, за бесценок приватизировавшие государственные предприятия и проводящие в жизнь усвоенную еще в ВПШ формулу «Человек человеку волк»!

А год или два спустя в такой же ситуации оказался наш (увы, ныне покойный) театр NO99, который привез в Торунь две постановки: «Нефть» и «Горячие эстонские парни». Театр Тийта Оясоо до Торуни играл эти спектакли в Берне. После Торуни – в Вене Актеры говорили мне, что в старых капиталистических странах к «Нефти» отнеслись с большим пониманием: там люди почувствовали подводные камни неолиберальной экономики. В Польше (как и у нас) тогда еще не схлынула эйфория, вызванная освобождением от коммунистического режима; люди не хотели верить тому, что попали из огня да в полымя.

Но сейчас-то нам это ясно!?

Не знаю, какой знак поставить: восклицательный или вопросительный.

http://stolitsa.ee/search/post/241905?pattern=Борис%20Тух&type=all&year=2019