Йонас Вайткус: искусство – спасательный круг; мы за него цепляемся

13-16 января в Таллинне пройдут гастроли Русского драматического театра Литвы. В гастрольном репертуаре «Зойкина квартира» по Михаилу Булгакову, «Елка у Ивановых» по абсурдистской драме Александра Введенского, «Евгений Онегин» и «Король Лир». Три последних спектакля поставил художественный руководитель театра Йонас Вайткус.

Борис Тух

Йонас Вайткус Фото: Архив Вильнюсского русского театра Йонас Вайткус – один из той легендарной плеяды литовской режиссуры, которая мощно заявила о себе в 1980-е годы и блистательно продолжает начатый тогда путь. Накануне гастролей Йонас Вайткус дал интервью «Столице».Власти те же самые. Вывески сменились, а суть одна– Ваш случай – первый, когда в странах Балтии художественным руководителем Русского театра является яркий представитель национальной театральной культуры. Как вы пришли к этому? Насколько это было для вас сложно, была ли какая-то внутренняя борьба? – Да, была. У меня были серьезные проблемы с властями; они не хотели, чтобы я работал в каком-либо из литовских театров. Случилось так, что я должен был уйти из Национального театра, которым руководил шесть лет. Был свободным художником, ставил то в Молодежном театре, то в каком-либо другом, а то и вне Литвы, в России и на Западе. Преподавал. Но понял, что мне хочется иметь свой театральный организм, в котором я мог бы формировать творческий процесс, создавать свой репертуар. А Русский театр тогда находился в тупике. Был объявлен конкурс на должность художественного руководителя. В нем участвовало семь или восемь человек. Я подал заявление, представил свою программу. Меня привлекала эта работа еще и возможностью ставить русскую классику, и тем, что есть очень много хороших зарубежных пьес в русских переводах. И за восемь дет, что я работаю в Русском театре, мне удалось осуществить многое из того, что задумал. Осталось еще два года: сначала контракт был подписан на пять лет, потом продлен еще на пятилетие. Поначалу в самом коллективе и вокруг коллектива существовало очень сильное сопротивление моему приходу. Там были какие-то странные связи, своя обособленная жизнь; Русский театр представлял собой закрытое пространство, люди почти не общались с другими театрами. Я решил сорвать эти запоры. Наши актеры стали играть в спектаклях других театров, сниматься в литовских фильмах. Мы начали ездить по фестивалям – и в Литве, и за ее пределами. И поэтому как-то все шатания угомонились. А поначалу некоторые люди бегали в министерство и в другие учреждения нашептывать чиновникам, что Вайткус пришел с целью погубить Русский театр. – Они что – не понимали, какого масштаба режиссер пришел к ним? – А им неважно. Чиновники – это же гиблое дело! – Я про актеров. Они-то должны были знать, кто есть кто в литовском театральном искусстве. – Актеры – люди зависимые. От тех структур, которые там были. От тех людей, которые им помогали. И финансово, и по-другому. Я понимаю их чувства. Театр бросало то в одну крайность, то в другую. Руководители менялись часто. – Вы сказали, что у вас были конфликты с властями. Но они были у вас и с советской властью. Что – ничего не изменилось? – Власти те же самые. Вывески меняются, лица меняются – а сущность одна. Есть, правда, свобода. Видимость демократии. Но ее проблематичность скрыта в ней самой. И то, что мы не сделали в самом начале, когда отвоевали независимость, отплатило нам. Думаю, нам предстоит еще большая работа, чтобы понять: что мы как мы, почему мы и зачем мы? – У нас то же самое. – Я думаю, да. Это общий для всей Балтии процесс. Свобода – это не анархия– Я впервые увидел ваши спектакли, когда вы работали в Каунасском театре. «Ричард II» Шекспира с трагическим противостоянием слабого, мятущегося короля (Юозас Будрацтис) и готового пройти по трупам претендента на трон Болингброка (Валентинас Шинкарюкас). И «Голгофа» по мотивам «Плахи» Чингиза Айтматова; потрясающий спектакль, в котором были все возможные в театре выразительные средства, вплоть до кино; очень яркая визуальная сторона постановки – и вместе с тем удивительная глубина актерских работ, начиная с Юозаса Будрайтиса в главной роли… – Это была моя последняя работа в Каунасе. После нее я ушел. – Ушли? На пике? Почему? – 13 лет я проработал в Каунасе. Две каденции по семь лет. Вначале взял курс в театральном училище – тот самый, где была Ингеборга Дапкунайте – и сделал из них ведущих актеров. И понял, что через семь лет все надо начинать заново. Актеры выросли, стали именитыми, заслуженными, народными, самомнение выросло – им теперь в режиссеры подавай Питера Брука, не меньше. Работать не хотят, а потребность в хорошем режиссере сильна. Я для них уже не хорош, потому что привыкли ко мне. Дисциплина падала. И надоело им, что худрук каждый вечер в зале сидит, а потом раздает замечания. Они чувствовали себя несвободными. – А свободу понимали как анархию? – Именно! Если бы актеры были аскетичны, сами себя муштровали, заставляли бы себя не стареть, сохранять профессионализм – тогда бы я, возможно, остался. Но слава и деньги исключают самокритичность. И актер теряет способность передавать чувства. Болевой порог становится слишком высоким – он уже не чувствует боль и страдание мира. И мне пришлось уйти. Я окончил двухгодичные курсы кинорежиссеров в Москве и поставил несколько фильмов. Все они – крестьянские сыновья– Чем объясняется то, что Литва в 1980-е годы имела выдающихся режиссеров на тысячу человек населения больше, чем любая другая страна Европы? – Вы знаете, я думаю, что мы, литовцы, очень природные люди, любим обобщать свою жизнь и мир. И несоответствие природной органичности и стремительного наплыва разных технических изощрений, экспериментов заставляло нас сопротивляться, стараться сохранить какие-то истинные вещи, которые всегда нужны людям. И когда хочешь это удержать, воскликнуть «Остановись, мгновение!», то ищешь и часто находишь способ как это воплотить через визуальный ряд, через литературу, через музыку, через свет и мизансцену. Я думаю, все от этого. – Я как-то обратил внимание, что и Эймунтас Някрошюс, и Римас Туминас, и вы – крестьянские сыновья. В этом тоже можно усмотреть некие корни самобытности литовского театра? – Конечно! Когда смотришь на работу пчелиного роя, начинаешь понимать, что такое братство, что такое общество, что такое цельность. Если бы они были разъединены, то ничего бы не получилось. Мы родились и выросли в природе. И несем оттуда все те вещи, которые нам дороги, а для других – интересны. – Существует ли некоторая эстетическая общность для всего литовского театра, или каждый из вас идет своим путем? Но ведь у всех вас троих – и у более молодого Оскараса Коршуноваса – спектакли очень метафоричны. И мистериальны. Такое ощущение, что где-то в самой глубине фундамента, на котором все строится, лежит католическая мистерия. – Да, так оно и есть! Вот только Коршуновас – это другая эстетика, другая проблематика. Реакция на отчужденность и отсутствие теплоты, которые мы видим в современном обществе. Он урбанист, городской житель. Он более жесток. Имеет свою биографию. – У вас ведь тоже есть жестокие спектакли? – Ну, не без того. Клин клином вышибают – Но в вашей постановке «Горя от ума» в Русском театре Литвы меня поразил вовсе не жестокий, а утешительный финал: Софья и Чацкий бросались друг другу в объятия. Получалось так: а может быть, Софья прикидывалась, что любит Молчалина? Может, она все это время продолжала любить Чацкого, но виду не подавала? – Да! Она настолько горда и предательство уехавшего за границу и не попрощавшегося Чацкого ее оскорбило. А потом, уже во время действия пьесы, предательство Молчалина ее вернуло к истинной любви. – Клин клином вышибают? – Да! Ведь это есть в пьесе! Только увидев, каков Молчалин, она открыла глаза. А в Чацком ведь есть здоровое начало, протест против мод, против иностранщины, против подражательства, которое убивает свое, самобытное. Побывав за границей, он понял: то, что там естественно, органично, здесь – нелепо. Он в ужас пришел от этого! И от того, что Софья оказалась в том лагере. – Вы ведь несколько спектаклей поставили в Петербурге, в «Балтийском доме»? – Да, «Мастер и Маргарита», до сих пор идет, уже больше десяти лет; «Черный дрозд» – пьеса на двоих, с Владасом Багдонасом. И «Чайка». – «Чайка» была мистической. Красные глаза дьявола, о которых идет речь в декадентской пьесе Треплева, были овеществлены, по сцене в течение многих эпизодов двигался персонаж, олицетворявший эту дьявольщину. Неужели и это – Чехов? – У Чехова ведь есть мистичность: и природа, и атмосфера, и внутренняя аморальность этой безбожной богемы, которая существует без ориентиров, в опустошенном пространстве, откуда ушли ценности. Ну, если мать не удосужилась прочесть то, что сын пишет, но заранее отрицает и ненавидит его пьесу – это уже ни в какие ворота не лезет! Настоящий Шут – это камикадзе– Искусство может как-то повлиять на человека? – Повлиять? Не сказал бы. Растормошить может. Возбудить какие-то фибры, какие-то движения души. Например, поступить в театральный. Или затеять откровенный разговор в семье. Или пересмотреть свою жизнь, понять себя. – В Швейцарии был случай, когда ставили «Вильгельма Телля» и после сцены клятвы на Рютли народ высыпал на улицу и восстал против Австрийского владычества. – Это редкость. Такую задачу ставить театру нельзя. Нечестно. Театр – он должен заставить человека заново перечувствовать такие вещи, которые он забыл, или потерял, или не знает, что он может и об этом подумать. Очистить чуть-чуть от налета, который делает его нечутким и подслеповатым. – Достоевский верил, что красота спасет мир… – Так ведь мы до сих пор еще держимся! Она – спасательный круг, мы за нее цепляемся. И природа – тоже красота. Жестокая. Опасная. И в музыке, и в поэзии. – Искусство жестоко, если оно правдиво? – Да! Как Шут у Лира. Искусство должно быть таким. Там Шут – настоящий шут. Камикадзе. Его же убивают (хотя на сцене этого не происходит!). Потому что его шутки у правителей вот где! (Жест: рука проводит по горлу.) – Как-то, перечитывая «Короля Лира», я почувствовал, что финальные реплики: Олбани «Какой тоской душа не сражена, быть стойким заставляют времена» Эдгар «Все вынес старый, тверд и несгибаем. Мы, юные, того не испытаем!» – отважное шутовство Шекспира, не утешение, не оптимизм, а показ цинизма власти. Вот, мол, венок от партии, от комсомола, а сами с облегчением думают: хорошо, что старика больше нет. Фальшь! Они дорвались до власти. – Именно! Об этом и написан «Король Лир». Об этом я и хочу говорить в нашей постановке. Сначала дочери Лира поют о своей любви к отцу. А потом начинают говорить – и тут-то становится ясно, кто есть кто. – Как вы думаете, некая высшая сила, управляющая миром, существует? – Для меня это несомненно. – С Ним можно договориться, или он решает наши судьбы сам? – С ним можно сдружиться и подчиниться, но ставить ему условия нельзя. Спасает тебя то, что в тебе сидит внутренний цензор, который заставляет тебя оценивать собственное поведение. И если ты теряешь внутреннего цензора, который не дает тебе покоя, рассуждает, спрашивает, колет: ну почему ты это сделал – то это намек, заставляющий вернуться на путь, который тебе предназначен. Я по своему опыту это знаю. Меня спасала жизнь. Я валился на машине в реку со ста пятидесяти метров, и вдруг заднее колесо зацепилось за березку. Вода была в нескольких шагах. Потом машину вытягивали, она вновь сорвалась – а со мной ничего не было. И я знаю, что заслужил. Испытание. Но не гибель. В таких случаях происходит какое-то очищение, угомоняется зверь, сидящий в тебе – и чуть-чуть больше места остается для ангела. Я верю, что это так.

http://veneteater.ee/wp-content/uploads/2016/01/20160108_211453.jpg