Сергей Потапов, комичный Ричард III и сумасшедшие покемоны

8 февраля 2018 г., 10:06

Сергей Потапов

ФОТО: Николай Караев

«Раньше у меня был пиетет к авторам… А потом я понял, что надо что-то делать – слишком прогибаться перед человеком, который давно умер, не стоит». Режиссер «Ричарда III» Сергей Потапов отвечает на вопросы журналиста Николая Караева.

16 февраля в Русском театре состоится шекспировская премьера: «Ричард III» в постановке «якутского Тарантино», Сергея Потапова с Яаком Принтсем в главной роли. Будет ли у Ричарда горб? Какую роль в постановке играет футбольная команда? Почему в предваряющем спектакль видеоролике есть кадры из фильма Луиса Бунюэля? На эти и многие другие вопросы отвечает режиссер Сергей Потапов.

Эстонцы и якуты – братья навек

– Говорят, венгерские критики окрестили вас «якутским Тарантино» – за что?

– Не знаю. За жестокость моего искусства, наверное… Я к таким вещам отношусь с иронией. Как только меня ни называли: «якутский Кустурица», «якутский Джармуш», «якутский Тарантино». Не знаю, почему.

– Компания солидная.

– Возможно, имеется в виду авторские видение. Не похожее на других.

– Это касается и кино, и театра?

– Да, наверное. Я кино снимаю как любитель, в основном это авторское кино: сам пишу сценарии…

– Как я понимаю, «Ричард III» – это ваш третий спектакль в Эстонии после «Оборотня» по Аугусту Китсбергу в театре R.A.A.A.M. и «Нового Нечистого…» по Антону Хансену Таммсааре.

– Да. Что касается Таммсааре, я ставил не его, а пьесу по мотивам «Ванапагана», которую написал московский драматург Михаил Башкиров. Мы там кое-что изменили. Продюсером был Мярт Меос, руководитель R.A.A.A.M.

– Как вообще получилось, что вы, режиссер из Якутии, оказались в Таллинне и стали ставить спектакли для эстонских театров?

– Мы с Мяртом встретились в Новосибирске на межрегиональном фестивале «Ново-Сибирский транзит». Там мы познакомились, потом Мярт прислал мне текст «Оборотня», спросил, как я смотрю на идею его поставить. Меня пьеса зацепила, я сказал: давай делать. И мы сделали.

– Чем вас зацепил Китсберг?

– И сама пьеса, и… Я прочел его биографию и узнал, что он был писарем. Некоторые наши якутские драматурги тоже изначально были писарями в деревнях и селах. Как-то этот момент оказался созвучен. Родное что-то увидел я в Китсберге…

– Любопытно про созвучия: критик Яак Аллик написал о вашем «Оборотне» статью «Якутский режиссер нашел болевые точки эстонцев». Как у вас это получилось?

– Я ставил спектакли во многих национальных театрах, и мне часто говорят, что я вижу то, чего местные не видят. Я думаю, это оттого, что когда ты живешь в какой-то среде, глаз у тебя немножко мозолится. А когда взглянешь чистыми глазами – так сразу увидишь что-то, чего местные не видят. Ну и потом, якуты и эстонцы по менталитету довольно похожи. Северные народы, сдержанные, немногословные, как-то так… Мы энергию в основном держим внутри себя, и у эстонцев это тоже есть.

– Языковой барьер не мешал вам работать с актерами на «Оборотне»?

– Нет. Я к такому привык, у меня больше десяти постановок на языках, которых я вообще не знаю. Я интуитивно что-то чувствую, слышу интонации. На первых порах рядом сидит переводчик, шепчет мне текст на ухо, ну а я выстраиваю мизансцены: сказал текст – сделай то-то… А потом всё уже по накатанному идет, и в голове появляется какая-то структура.

– А сам язык общения был какой – русский, английский?

– Русский, конечно. Мне русские ребята переводили. Хорошо, что переводчики были из театральной среды, кстати говоря, – актеры, режиссеры. Легко было. А бывает, что переводчик левый, к театру отношения никакого, – тогда сложно.

– В одном интервью вы говорили, что вы гений, в другом – что «всё гениально вокруг нас, нет плохих спектаклей». У вас странные отношения с понятием гениальности…

– (Смеется.) То ли я где-то прочитал, то ли придумал, но гений для меня – это душа. А у нас у всех есть душа. Просто потом из слова «гений» сделали какое-то клише.

– А из того, что вокруг нас всё гениально, не следует ли, что стремиться никуда не нужно?

– Надо просто ракурс поменять. Посмотреть с другого ракурса.

– Ну вот, например, если актер играет плохо…

– Я смотрю на его глаза… на его уши… (Смеется.) И при этом получаю удовольствие…

– И этого хватает, чтобы с актером работать дальше?

– Работать надо, конечно, с талантливыми людьми. Мне вообще нравятся актеры, которые умеют многое: петь, танцевать, и чтобы с чувством юмора у них всё было хорошо, и с памятью, и с закреплением каких-то моментов роли. Но в актерской братии талантливых людей больше, чем в среднем по жизни.

Чем хороший режиссер схож с шаманом

– Это правда, что у вас дедушка – шаман?

– Это фраза из интервью, но я говорил про другое. Якуты – народ маленький, у нас у каждого в роду есть шаман, вождь, воины, кузнецы. У нас сейчас мало людей, которые берут бубен и начинают камлать, но среди актеров есть люди с потрясающей энергетикой – и я уверен, что они сублимируют шаманство через искусство. Хороший артист – он как шаман…

– А хороший режиссер?

– То же самое. Мы же создаем иллюзии, выстраиваем нечто такое, во что люди верят. Это волшебство, магия.

– Смена ракурса, поиск по всем крупицы гениальности – это тоже ведь шаманский взгляд, нет? Взгляд на природу как на нечто единое…

– Да, конечно. Всегда нужно смотреть на цельность, искать цельность. Не то что там «он плохо говорит, дикция неважная» – и всё. Ты режиссер, ты шире смотри!..

– Вы любите шокировать зрителя?

– Обо мне говорят, что я эпатажный режиссер, но я никогда не ставил себе цель быть эпатажным. Просто я так вижу, у меня такое мышление. Многим это может показаться эпатажем. Есть вещи, которые я никогда не сделаю на сцене. Никогда не покажу насилие над ребенком, например.

– Вы сняли вполне себе шокирующий трейлер к «Ричарду III» – с кадрами из «Андалузского пса» Бунюэля…

– Если честно, я к этому ролику слишком серьезно не относился.

– В ролике, кстати, есть тема оборотня – Яак Принтс в роли Ричарда IIIкорчится и превращается в горбуна. Ролик как-то отражает то, чего стоит ожидать зрителю?

– (Смеется.) Я сказал художественному руководителю Русского театра Филиппу Лосю: есть такая тенденция – если ролики хороший, спектакли в основном плохие. Так что мы сделали наоборот. Нашаманили…

– Главную роль в спектакле играет эстонский актер Яак Принтс. Почему он, а не кто-то из труппы Русского театра?

– На самом деле это всё произошло по нелепости. Какое-то стечение обстоятельств. Я вообще не планировал брать эстонского актера на эту роль. В Русском театре был кастинг, а артисты здесь – не очень привыкшие к кастингу. Я смотрю на актера, на его пластику, его данные, даешь ему задание – и он его исполняет. Я одному артисту говорю: «Покажи сумасшедшего покемона». А он, наверное, почувствовал себя взрослым человеком, которому не с руки кривляться перед каким-то режиссером. Он говорит: «Не буду». То же самое со вторым, с третьим… Я думаю: куда я попал? Может, мне отказаться от этого проекта? У меня просто такого никогда не было. Ну я и ляпнул директору, что нужно взять эстонца на эту роль. С тем расчетом, что директор скажет: «Извините, у нас театр, люди работают, надо выбирать кого-то из них…» А я скажу: «Тогда у нас с вами ничего не получается».

Директор был не в восторге от моей идеи, я позвонил Мярту Меосу, он посоветовал Яака Принтса. Директор вдруг изменил мнение, начал уговаривать меня взять Яака на эту роль. Приезжает Яак, мы разговариваем. Я пытался еще как-то отвертеться, говорю: «У него сильного акцента нет, он отлично говорит по-русски, а мне нужен артист, у которого есть акцент…»

А потом я подумал, что это оттуда (показывает наверх), и надо к таким вещам все-таки прислушиваться. Я вообще человек суеверный, когда занимаешься искусством, вера в какую-то мистику появляется поневоле. Знаки, да… Ну и оказалось, что Яак – отличный актер, и коллектив его принял, и он очень ответственно к своей роли относится. Разговоры все равно будут. Эстонцы станут думать, почему на роль плохого человека взяли эстонца. Русские – зачем эстонца взяли в спектакль Русского театра. Но мы не должны на этих вещах зацикливаться. Мы же говорим о театре. Перед нами в первую очередь артист. В Лондоне Гамлета может играть черный или желтый парень, там таких разговоров нет. Это театр. Артист должен сделать интересную роль – и всё. Да, сложно, текста много, это одна из больших пьес Шекспира, Яак учит роль, учит… Но будет интересно.

Счастье классиков в том, что они мертвы

– У вас Ричард будет все-таки плохим человеком. «Ричарда III» ведь трактуют очень по-разному. Раньше Ричард был абсолютным злодеем, в последнее время принято изображать его несчастным, пострадавшим от жизни, в сущности неплохим…

– У нас он немножко комичный. Закомплексованный сильно…

– А горб будет?

– Мы решили отказаться от горба. Это слишком сильный элемент. Мы разговаривали с Борисом Тухом, он даже состоит в Обществе Ричарда III, это что-то типа масонской ложи такой… Он приехал к нам, много рассказал про Ричарда. Я в спектакль вставил какие-то документальные вещи. У Ричарда были хорошие отношения с Анной, и у нас в спектакле так же. Борис Тух рассказал о том, что в смерти принцев никто не был заинтересован, кроме, может быть, Бекингема – и у меня есть сцена, где Бекингем сам убивает принцев…

– Вы только что сказали, что не показываете на сцене насилие над детьми.

– А они не дети у меня.

– Им сколько было? Старшему лет тринадцать, младшему лет десять?..

– Нет, у меня они мужики вообще… Я могу, конечно, ребенка на сцене убить. Но изнасилование, половые извращения – нет, это я показывать не могу.

– Вы в свое время получили «Золотую маску» за «Макбетта» Ионеско, версии «Макбета» Шекспира. В каких вы отношениях с Бардом?

– Знаете… счастье классиков в том, что они мертвы. И наше, и их счастье. Раньше у меня был пиетет к авторам, тем более, у меня были друзья-драматурги, они говорили, что создают миры, как боги, а потом приходит режиссер-дьявол и всё портит. До какого-то момента я отгносился с пиететом, а потом понял, что надо что-то делать – слишком прогибаться перед человеком, который давно умер, не стоит. Мы живем совсем в другое время. У меня был переломный момент: я поменял сюжетную линию в одном произведении – и мне понравилось…

– И вы вошли во вкус.

– Да. И пошло-поехало. Иногда я говорю: пьеса – только повод, чтобы поставить спектакль.

– Я прошу прощения, но за вашей спиной на стене висит распечатанный список действий вашего «Ричарда III», и одно из них называется «Футбольная команда»…

– Это чисто эмоциональное наименование. Футбольной команды в спектакле не будет.

– Насколько ваш спектакль будет классическим или авангардным?

– Где-то посередине. Современные костюмы будут – действие у нас вне времени. Важно же историю рассказать, история у нас будет, всё будет понятно: что, зачем, почему.

– Как вы относитесь к театральным экспериментам? Если видели «Горе от ума» Русского театра – что думаете?

– Я лояльно отношусь ко всему. Много жанров, много стилей, авангард имеет право на существование, покуда есть зритель. Мне нравится слова: театр – для людей. Я с уважением отношусь к зрителю. Работаю я для зрителя… «Горе от ума» я видел. Крепкая работа. Музыкальный ряд потрясающий… Я считаю, вначале надо принять правила игры режиссера.

– А режиссер должен в начале спектакля пойти навстречу зрителю и эти правила игры объяснить?

– Да, конечно. Мы будем играть вот так. Кто-то это принимает, кто-то нет. Если зритель сразу закрывается… зачем ты пришел-то? Надо быть открытым миру!..